Посвящается памяти моих горячо любимых родителей Анны Гавриловны и Павла Григорьевича Новожениных. Стены моего дома согреты силой их любви

Без памяти о прошлом

у человечества не может

быть достойного будущего

Что бы не говорили, война стала для нас неожиданностью, хотя мы все знали о том, что она, скорее всего, будет – Гитлер уже шёл по Европе и направлялся в нашу сторону. Любое нападение врага – внезапное. Никому не хочется верить в то, что плохое случится.

Тот самый момент, когда мы узнали о войне, я помню очень хорошо, как, должно быть, многие другие люди, пережившие это.

Мы были под Гатчиной на даче вместе с мамой и папой. Помню, что в воскресенье, все вместе мы гуляли по поросшему цветами, залитому ярким солнцем полю, расположенному возле дач. Красиво такое место… Там мы и узнали о том, что началась война. И в этот момент я вспомнила, что это самое поле я видела в своём сне, который приснился мне около месяца назад. Я вспомнила это поле, всё в цветах, по которому мы только что прошли – именно оно мне снилось. Снилось, что мы семьёй гуляли по нему, и вдруг на нас стеной пошли солдаты в коричнево-зелёной форме. Они стреляли из коротких ружей, которые держали у пояса, а мы отстреливались горохом из трубочек. Мы бежали по оврагу и потеряли мою тётю, папину сестру, а потом её нашли, но обнаружили, что пропал отец.

Как-то странно всё это потом сбылось… И немецкая форма была такой же тёмной, и, кстати, часто единственными продуктом питания ленинградцев были горох и чечевица.  Почти все мужчины ушли на фронт, и в городе оставались в основном женщины. Поэтому когда немцы летали над городом и сбрасывали листовки с такими стишками: «Питерские дамочки – не копайте ямочки, чечевичку доедите – Питер сдадите»…

Ленинград встретил блокаду молчанием. Все были как-то удивительно собраны, сплочены и как-то даже по-деловому отнеслись к происшедшему.

Из всего того, что я помню о блокаде, для меня самым страшным воспоминанием оказался даже не голод, а скорее, та тишина, которая была в нашем доме. Холодная и мрачная тишина, поглощающая любой случайный звук…

Более-менее нормально мы жили в тёплое время года – зима же была очень тяжёлой. Мы жили в нашей квартире, но собрались в одной комнате, потому что там отец установил буржуйку, которой можно было отапливать небольшое помещение. Труба от неё тянулась в дымоход – печка хорошо горела. Тем, у кого труба выходила в форточку, было хуже. И ещё у нас было достаточно мебели. Я сама распиливала её маленькой пилой по частям, когда оставалась одна на хозяйстве, и топила печь.

В других комнатах вода в трубах перемёрзла сразу, как начались холода. Находиться там было невозможно из-за холода, там было пусто и тихо. Тишина в доме нарушалась только радиопередачами – это выручало всех нас. Даже стук метронома, который шёл из динамика, успокаивал. А его учащение предупреждало нас об опасности, когда начиналась бомбёжка или артобстрел – от них было достаточно шума, но это был тот звук, которого мы боялись. Тогда все слушали очень внимательно. Мы научились различать по звуку моторов приближающихся самолёта – наш он или нет: у немцев был прерывистый, а наш более равномерный.

Света и воды в домах не было, потому что первыми были разрушены электростанции вокруг Ленинграда и водонапорные башни. Работала одна водонапорная башня, которая располагалась почти в центре города и могла снабжать лишь госпиталь и хлебный завод.

Воду мы добывали по-разному, часто приходилось собирать снег или идти к проруби на реках. Но легче было добыть воду там, где горели дома после бомбёжки – они тлели месяц или больше. Там из-за огня оттаивали люки, тогда их можно было открыть и набрать воды. Здесь собирались длинные очереди, черпали воду поварёшками, кружками, всем, что можно было для этого применить и на саночках увозили домой.

Начался голод. Хлебные пайки были мизерными, и я сама, десятилетняя девочка, пару раз была свидетелем того, как голодный мальчишка выхватил кусочек хлеба у старушки прямо изо рта, и как покалеченный солдат, стоящий в очереди за хлебом, снял с чаши весов чей-то кусок хлеба… Разное было… Вообще, голод понятен только тому, кто его пережил, люди были разными, и в такое время некоторые теряли самообладание. В одинаковых условиях каждый выживал, как мог.

Помню, мама дважды приводила солдат, едва вышедших из госпиталя, не нужных из-за увечий на передовой и не имеющих возможности уехать из города, голодных и измождённых, к нам домой. Мы поили их чаем, оставляли на ночлег, а потом отправляли на утро с моими санками – их у меня как раз двое было – чтобы они смогли перебраться через Ладогу. Получилось у них это или нет – не знаю…

Тяжелее стало, когда начались 40-градусные морозы, людей стало умирать больше. Однажды я увидела на улице замечательную куклу. Она стояла в снегу и была очень красива: одетая во всё голубое, с голубыми глазами, в голубом чепчике. Я обрадовалась, побежала к ней, чтобы взять её себе. Но, когда я к ней подошла поближе, увидела, что это замёрзший в снегу ребёнок. Это, конечно же, было страшно настолько, что меня стала колотить мелкая дрожь…

Город забрасывали зажигательными бомбами. Огонь быстро распространялся по крышам, деревянным перекрытиям.

Пожары успели уничтожить Бадаевские склады, склады на хлебозаводе. Необходимо было спасать людей от голода, а продукты через Ладогу перевезти было невозможно. Ленинград остался без запасов пищи после того, как были сожжены склады с питанием. А в наших портах сохранилось много жмыха от хлопка, который предполагали использовать для топлива пароходов, но они были ядовиты. Так вот, один учёный выяснил, что этот яд разрушался под воздействием высокой температуры. Тогда жмых стали добавлять в хлеб и смогли накормить людей. Вообще, хлеб, конечно же, был мало похож на хлеб, там муки было не более 30 процентов, а остальное – целлюлоза, разнообразный жмых…

Появилась ещё одна серьёзная проблема: на единственной, функционирующей тепло станции топлива осталось на два дня. Срочно было переделано всё оборудование на новый вид топлива – торф, которого достаточно было во Всеволожске. Уставшие, изможденные женщины, в корзинах весом в несколько десятков килограмм тащили по льду этот торф.

Люди делали всё, что могли и даже больше. Я знаю, что никто не хотел отдавать наш город. Мы все знали, что либо выживем вместе с Ленинградом, либо погибнем вместе с ним. И только в конце войны я от мамы узнала, насколько серьёзными были эти слова.

С июля началась обязательная эвакуация. Нас отправили в Малую Вишеру, но получилось, что мы приехали прямо навстречу врагу. Там нам пришлось не сладко, и там я впервые  едва не рассталась с жизнью. Как-то раз с другими детьми я гуляла возле дома, где мы жили, и вдруг из-за крыш домов прямо на нас вылетел самолёт. Я хорошо разглядела чёрные кресты с жёлтым ободком на крыльях, прозрачный колпак над кабиной и самого лётчика в шлеме. Он хорошо видел нас, а мы видели его. Изумлённых и испуганных нас буквально придавило к земле, и мы так и замерли, сидя на корточках, а чуть позже раздался треск пулемёта, и стали гибнуть люди. Мы же остались живы, и я долгое время считала, что фашист пожалел детей. И вот недавно поняла, что мы просто попали в мёртвую зону для его пулемёта…

Начались усиленные бомбёжки станции. Мы с мамой вернулись обратно и уже никуда не хотели выезжать из Ленинграда. Тогда она начала работать в госпитале у своей сестры Татьяны. Моя тётя была человеком образованным и работала хирургической сестрой со времён Первой мировой войны. Кстати, в то время она работала там вместе с царской семьёй, со старшими дочерьми и матерью императора. Там же, где санитаром был молодой Сергей Есенин, помогала раненым балерина Анна Павлова и подруги моей тёти – сестра Лидии Алексеевны Чарской и сестра Петра Николаевича Врангеля. ??? А тогда, в госпитале в блокадном Ленинграде работала порой и я – крутила бинты, выполняла разнообразные поручения. Так нам удавалось быть рядом друг с другом, всей семьёй.

Мой отец несколько раз собирался на войну добровольцем, но его постоянно возвращали обратно – у него было что-то с сердцем.

В блокаду папа работал на Кировском заводе, был начальником группы цехов по холодной обработке металлов. Мы же его не видели, потому что он был на казарменном положении. Однажды мы его обнаружили под дверью нашей квартиры. Его привезли с завода, потому что из-за своего состояния здоровья он работать больше не мог. Выходили его, и вскоре он поднялся на ноги.

И вот однажды, в начале апреля 1942 года, отец встретил на улице своего рабочего, который работал на Дороге жизни. Он сказал, что нужно вывозить его из города, и необходимо делать это срочно, потому что со дня на день должен был сойти лёд и тогда Дорога жизни прекратит своё существование. Мы решились.

В день отъезда мама собрала прощальный стол – хлеб, чай, что-то ещё… К нам пришёл рабочий, который готов был перевезти нас на другую сторону Ладоги. И тут произошло чудо – этот человек достал из своей сумки буханку  настоящего хлеба и кусок мяса, нарезал это большими кусками и предложил нам. Я даже не могла протянуть руку за ним – поверить в то, что я видела собственными глазами, было трудно.

Я не помню даже вкуса этой еды. Я очнулась, только когда мы прощались с тётей Таней, которая отказалась ехать с нами. До Ладоги-то продукты были, но не было никакой возможности перевезти их в город.

Мы ехали почти по воде – лёд доживал свои последние дни. Это было 23 апреля, а 29-го дорога прекратила своё существование. Вот тут я впервые по-настоящему испугалась. Дорога жизни – это была очень страшная дорога. Она была очень узкой, её постоянно контролировали немецкие летчики и снайперы – бомбили и обстреливали её. Спасали только ночь и пасмурные погоды, потому что невозможно было летать самолётам. Много машин с людьми на этом пути гибло, проваливаясь в воронки и полыньи. Но, тем не менее, по ней можно было прорваться через кольцо блокады.

Эта дорога была настоящим чудом, и даже немцы не восприняли её всерьёз, потому что это для всех казалось невозможным. Путь указывали сигнальщики – мужчины и женщины, у которых были маленькие флажки. Но ещё часто были видны горящие фары ушедших под лёд грузовиков, продолжающих «жить» под водой, пока не садились аккумуляторы. Они были своеобразными указателями пути для тех, кто двигался по дороге. Это был подвиг, невероятный подвиг тех людей, которые работали на этом пути круглые сутки. Водители машин ехали с открытыми дверцами кабин, чтобы успеть выскочить из проваливающейся под лёд машины, вешали над своими головами котелки или металлические банки, чтобы они били по головам и не давали заснуть водителям.

Когда наша машина выехала на лёд, мы с мамой сидели в кабине, а папа в кузове. Водитель стал очень серьёзным, открыл дверцу кабины и велел мне смотреть только вперёд и никуда по сторонам. Вот там я впервые по-настоящему за всё время войны испугалась. Ехали и всё время боялись увидеть самолёт над нами…

Так мы переехали Ладогу и доехали до станции Лаврово. Когда мы добрались до земли, нас первым делом накормили щами и кашей, но под большим контролем, чтобы мы не умерли. С двух сторон были стены. С одной стороны стояла стена, сложенная из ящиков с продуктами, которые предполагалось вывезти в Ленинград, но сделать это было невозможно, а с другой была стена из умерших людей, тех, кто сумел преодолеть путь через озеро, но не выжил, когда оказался на большой земле.

Через ночь нас поселили в теплушки и повезли в Краснодар. Почему? Не понятно… Ведь там уже были немцы. Нас высадили раньше, за 200 км под Сталинградом, где нас приветливо встретили донские казаки. Через пару месяцев мы отъелись хлебом, картошкой, молоком и мочёными арбузами. Началась весна, и я наслаждалась тишиной и солнцем. Папа стал директором детского дома. И казалось, что все ужасы войны остались позади. Но вскоре наша мирная жизнь закончилась, и снова подошла война. Началось активное наступление на Сталинград, и мы пешком ушли за Урал.

Там я окончила два класса школы, и папа стал работать. И уже оттуда его призвали на Ленинградский фронт.

Тогда начался один из труднейших периодов в нашей жизни, когда мы боялись за папу, за его жизнь. Почти следом за ним мы отправились домой в Ленинград. И когда, наконец, встретились с тётей Таней, мы узнали о гибели отца на фронте. Так закончилась наша война. Получилось так, что мой детский сон о цветочном поле, о нападении на нас, о том, как мы потеряли и вновь обрели тётю Таню и о том, как мы не сумели отыскать отца, оказался вещим.

То, что мы вынесли с собой из блокадного Ленинграда, навсегда врезалось в память.

Я поняла понять одну важную вещь: люди не собирались, не желали сдавать свой город и готовы были стоять за него до самого конца.

Я поняла, что наш город спасла тогда необычайная стойкость, необъяснимая сила духа его жителей.